Роб сидел на веранде своего дома. Он мерно пускал колечки сигаретного дыма и, сквозь струйки стекающего с крыши дождя, смотрел на свой сад.
Это был первый день осени, точнее, ночь первого дня.
Вообще Роб не курил, но в ту ночь потянуло и он не мог остановиться. Сигаретный дым уносил его в детство, и он боялся, что если прекратит курить, то вернется обратно. Он вспоминал запах папиных рук. Вспоминал как сам с братом тайком курил украденный Космос, пока кто-то их не спалил, и они не дали маме слово никогда больше не курить.
И снова вспоминал папины руки — опухшие и потрескавшиеся от холода, загрубевшие от борьбы за выживание, и нежно теребящие его за щеку: «Масяська. Мася вкусный?».
— Да, когда-то я был вкусный, — подумал Роб, почесав свою седеющую щетину. Он закурил еще одну сигарету и снова запустил вверх колечки дыма.
Роб знал, что курение вредно, и про зависимость он тоже знал, но в ту ночь ему было все равно. Днем началась осень, а вечером подул сильный ветер, и тополь, который он давно посадил около дома, сломался и рухнул на крышу. Все, что осталось от крыши, это и был навес над верандой, под которым он сейчас сидел и смотрел на сад.
«Потому что вам баранам миллион раз говорили: не надо сажать этот тополь, тем более около дома. Никакого толку от него нет: летом вечно пух летит, и ветки от ветра ломаются. Обязательно надо, чтобы на бошку ветка свалилась, чтобы поняли? Когда пахан говорит, слушайте, да!» — Наверное, папа так бы сказал в детстве. И именно во множественном числе, наверное, чтобы не очень обидно было. А потом, своими загрубевшими от жизни руками, помог бы восстановить крышу. Ну как — помог бы, сам почти все и сделал бы, и с улыбкой глядя на новую крышу сказал бы: «Учи՛тесь, пока пахан жив, хоть чему-нибудь научи՛тесь».
Может, по этому Роб непрерывно курил, чтобы пока он сквозь дым витает где-то в детстве, пахан по быстрому отстроил ему новую крышу?
* * *
Жаль, что тополь так бездарно сломался и заодно сломал всю крышу дома. Роб очень любил этот тополь. Это был особый, канадский сорт, который не давал пуха. Роб хорошо за ним ухаживал, настолько хорошо, что порой забывал про остальные деревья. Тополь хорошо прижился и быстро рос. Весной на нем распускались огромные листья, а кора покрывалась красивыми пятнышками. Хоть отец и предупреждал, что однажды ветка по башке упадет, но летом было приятно сидеть в тени его роскошной кроны.
Осенью, правда, было немного обидно смотреть на тополь. Его листья как-то высыхали и скукоживались прямо на дереве. Было совсем некрасиво. Да еще и все вороны с округи собирались на нем, так что и сидеть под деревом тоже было не очень приятно.
Но Роб не расстраивался. Он знал, что зимой все листья опадут, вороны разлетятся, а весной дерево снова зазеленеет и станет еще больше и еще красивее.
А тут — на тебе: в первый же день осени ни любимого дерева, ни крыши над домом. И этот дождь, хоть и слабый, но никак не прекратится. Наверное, уже весь дом затопил. Надо поскорее еще одну закурить, а то дым развеется, из детства вернусь, и придется что-то со всем этим делать, — подумал Роб и, бережно прикрыв спичку от ветра, закурил еще одну сигарету.
* * *
Роб неплохо разбирался в деревьях, по крайней мере, так он считал до этого дня. Он хорошо знал где что сажать и как за каким деревом ухаживать. А этот канадский тополь был его шедевром. Все, кто видел тополь весной и летом, восхищались и завидовали ему. Если около Роба говорили, что от тополей летом пух летит, он всегда возражал: «Не от всех. Вот мой тополь — канадский, от него ни пушинки летом». А отцу, который вечно говорил, что ветка по башке упадет, он всегда мог ответить: «Ну ведь не упала же до сих пор, сколько уже лет. Просто надо знать как ухаживать, и никакая ветка не упадет».
На самом деле, он даже осенью любил свой канадский тополь. Ну и пусть, что листва так некрасиво сохнет на нем, весной-то снова зазеленеет. А чтобы вороны не загадили — так просто не стой под деревом в этот момент.
* * *
Утром придут соседи и родственники. Вначале, озадаченно глядя на свалившийся тополь и сломанную крышу, будут спрашивать что случилось. А потом, с ликующим торжеством, будут объяснять, что не надо было сажать тополь в саду, а тем более так близко к дому. Ну и что, что канадский и пух не летит — все равно ведь тополь, а у тополей от ветра ветки ломаются. Столько лет не ломались, потому что ветра нормального не было. А как нормальный ветер подул — так вот дерево и рухнуло. И обязательно какой-то умник с ухмылкой добавит: «Ты бы хоть не ухаживал за ним так. Если бы столько не поливал, он бы в два раза меньше сейчас был и хоть крышу тебе не сломал бы.»
— И ведь не поспоришь, — подумал Роб, закуривая новую сигарету.
* * *
Мошкара кружилась вокруг лампочки, висящей на краю веранды. Дождик немного стих, и струйки, стекающие с крыши по канавкам шифера, стали похожи на бисерный занавес. Сад едва освещался унылым желтым светом. Теперь Роб смотрел не просто в сад, а конкретно на три маленьких тополя, которые он посадил этой весной прямо перед верандой.
— Это особый древнеармянский сорт тополя, — рассказывал ботаник на экскурсии в дендропарке.
Роб разузнал, что хоть летом с него и летит пух, но совсем немного. Зато осенью листва не сохнет, а красиво желтеет. Значит, и листопад будет красивым, и вороны собираться не будут. Он привез с той экскурсии три саженца и посадил их прямо перед верандой.
В округе никто раньше не видел таких деревьев, но все говорили ему: «Подумаешь — древнеармянский, да хоть древнекитайский, а все равно тополь. У тополей от ветра ветки ломаются. Не сажай их перед верандой.»
А сейчас Роб смотрел на свои любимые три маленьких тополя и представлял, сколько советов посыпется на него после падения канадского. «Да срежь ты их к черту, все равно толку от них нет, или хоть пересади подальше от дома». Даже папу снова представил, который показал бы на свалившийся тополь и сломанную крышу и сказал бы: «Вот, возился как с писанной торбой, добился. Теперь эти три?»
— Да, отец не упустил бы такого шанса поворчать, — улыбнувшись подумал Роб, — но потом и крышу бы сам собрал и улыбнулся бы мне в ответ. А соседи и родственники слетятся как стервятники, насоветуют, навыпендриваются и пойдут дальше по своим делам. И наверняка еще долго за спиной будут обсуждать, как плохо я разбираюсь в деревьях, мол: «Вот дурак, надо же, тополь прямо около дома посадил.»
* * *
Дождь прекратился, ветерок затих и холодно как-то стало. Скоро рассвет, — подумал Роб. В пачке оставалась всего одна сигарета. Он достал ее, покрутил немного пальцами, закурил и снова запустил вверх колечки дыма.
Роб думал о папе и о деревьях. — Вот отец, он тоже человек, и тоже любитель поворчать, еще какой любитель, — Роб снова улыбнулся от этой мысли, — но он же не стервятник, как соседи и родственники. Может, и мои три маленьких древнеармянских тополя не сломаются от ветра, когда вырастут, и не разрушат снова мой дом. Может, не надо их срезать или пересаживать, а продолжать так же за ними ухаживать. Ведь так приятно на них смотреть, сидя на веранде, и ухаживать за ними тоже приятно.
Роб много думал всю ночь, вспоминал, переживал и к рассвету он очень устал. Он почти уже засыпал, сидя на веранде, когда услышал какой-то шорох за воротами. Уже светало, но было еще слишком рано, даже для сочувствующих соседей и родственников. Он подошел к воротам, открыл дверь и чуть не упал от радости, удивления, ну и усталости. Там стоял его отец, с двумя сумками полными инструментов.
— Ну что, доигрался? Говорил, нет, тебе: не сажай этот тополь, тем более так близко к дому. Потому что слушать надо было пахана.
Роб был так рад видеть папу, что ничего ему не ответил, только взял сумки и отошел в сторону, чтобы отец мог войти. Проходя мимо веранды, отец показал на три маленьких тополя и спросил:
— А с этими что будешь делать? Ждать, чтобы выросли и тоже на дом упали? Пока жареный петух в одно место не клюнет, не поумнеете? Это же тополя, они от ветра ломаются.
— Пап, ну ты же тоже человек, но не стервятник, как соседи и родственники, — ответил с улыбкой Роб.
— Демагогией не занимайся, тащи сюда лучше стремянку, посмотрим что можно сделать.
Идя за стремянкой, Роб посмотрел на маленькие тополя и подумал: «Ни за что вас не срежу.»
Отец не дождался стремянки и стал тарахтеть молотком по остаткам крыши. Потом достал из сумки болгарку и стал резать торчащую арматуру. Роб подошел к нему со стремянкой в руках, и искра от болгарки прилетела ему в живот. Роб вздрогнул от боли и понял, что это не искра от болгарки, а сигарета упала ему на живот и прожгла майку, когда он уснул сидя на веранде. Было уже совсем светло, и это не папа тарахтел молотком по крыше, а соседи и родственники стучали в ворота:
— Роб, с тобой все в порядке? Открывай, Роб!
Роб встал, оттряхнул с живота пепел, измерил пальцем дырку на майке и крикнул:
— Иду, иду!
Шаркая шлепанцами, он медленно пошел к воротам. Перед тем как открыть дверь, Роб посмотрел еще раз на свои маленькие любимые три тополя и подумал уже наяву: «Ни за что вас не срежу!»
