Однажды Роб вернулся с войны.
Он и раньше так делал. Это был далеко не первый, а уже второй раз, и, естественно, никакой торжественной встречи дома его не ждало.
Дети кричали и скакали по дому от радости, а потом не отлипали от него весь вечер. Они заваливали его самыми странными вопросами:
— Папа, а ты там много людей убил?
— Пап, а вы там когда деретесь, вам потом грустно?
— Пап, а почему тебя никто не убил?
А жена лишь спросила с уставшим взглядом:
— Ты по дороге поел или тебе что-нибудь приготовить?
Узнав, что готовить ничего не надо, она ушла в телефон, по каким-то важным делам.
Роб сидел на диване перед телевизором, а дети, так и не отлипая, уснули у него на коленях. Когда начался его любимый Камеди Клаб, жена вдруг вернулась из телефона, и сделав телевизор потише, чтобы дети не проснулись, сказала, что завтра у нее дела.
— Утром меня пригласили на встречу со студентами как жену воина-добровольца. Нужно выступить перед ними и рассказать, чего мне все это стоило. Потом у меня встреча с подружками. А вечером я иду на антивоенный митинг — против гегемонии и за дружбу народов.
— Может, не стоит на митинг ходить? Там провокации могут быть, опасно, — спросил Роб.
— Что?!…
После этого «Что?!», как и следовало ожидать, была длинная лекция на тему о правах женщин и их роли в современном обществе. Роб с озадаченным лицом делал вид, что слушает, а сам тайком, сквозь жену, смотрел Камеди Клаб и мысленно озвучивал любимые номера.
По ключевым словам Абьюзер, Газлайтер, Манипулятор, которые он невольно улавливал из спонтанно начавшейся лекции жены, было понятно, что речь идет о нем. А по фразам «патриархат — это когда плохо всем», «женщины намного лучше», «женщины должны править миром» он понимал, что лекция о гендерном равенстве еще не окончена и можно продолжать незаметно смотреть Камеди Клаб.
На миниатюре Ежик, которую Роб обожал и знал наизусть, он не выдержал и рассмеялся. Жена обернулась на телевизор, потом посмотрела на него.
«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу», — подумал Роб.
Он опустил усталый взгляд на детей, спящих у него на коленях, и с сожалением вспомнил их наивный вопрос:
— Пап, а почему тебя никто не убил?
Всю пламенную речь, которая следовала его «провалу», Роб, конечно, не слушал. Но из новенького донеслась фраза:
— И на войну ты ходишь только для своего кайфа!
* * *
Война…
На этот раз и войны-то особо не было. Так, легкий приграничный инцидент, при котором почти никто и не пострадал. Глава ведомства официально заявил:
— С нашей стороны потерь почти никаких нет, а вот враг, понеся огромные потери, отброшен далеко назад. Лишь маленький вражеский отряд все еще остается на нашей земле, но он полностью окружен и скоро сам выйдет через оставленный ему коридор милосердия.
Ходили, правда, еще слухи, что там сотни убитых и еще больше раненых, что враг нарушил границу и продвинулся на многие километры, что обстреливаются населенные пункты и есть жертвы среди гражданского населения.
Но зачем верить слухам, когда есть такая прекрасная официальная информация, а кофе с круассаном в любимой кафешке уже подан и остывает?
Несмотря на оптимистичное заявление главы ведомства, был объявлен набор добровольцев, и Роб со своими друзьями по прошлой войне примкнул к своему отряду и снова отправился на войну. Точнее, на приграничный инцидент, которого никогда и не было.
На сборном пункте к ним подошел командир:
— У кого есть боевой опыт — пошли со мной.
При словах боевой опыт Роб представил Рэмбо, Монте, своего деда, прошедшего всю Вторую мировую. Пока он вспоминал всех своих героев, кто-то пнул его локтем:
— Че стоишь, пошли давай.
Роб на миг растерялся, но, чтобы не показаться трусом, присоединился к боевикам и пошел за командиром.
— Задача сложная, — именно с этих слов начал разговор командир. — Нас отправляют на позицию, которая находится в окружении, как в подкове. Единственная дорога, ведущая к ней, под обстрелом. Идти придется пешком, по одному, соблюдая дистанцию. Не кучкуйтесь и смотрите в оба. Все яркое и блестящее замаскируйте.
А потом — еще много-много инструкций и полезных советов.
— Эту позицию тоже планировалось сдать, — тихо сказал один осведомленный боевик. — Но наше ДШБ их там так отделало, что они все отступили и боятся снова соваться. Устали ДШБшники, и потери, говорят, у них есть. Мы едем их там сменить. Надеюсь, бараны напротив не заметят подмену и еще долго не будут атаковать.
Несмотря на бесконечные задержки и бессмысленные проволочки, через несколько дней отряд все же дошел до позиции и сменил там уставших, но крепких ДШБшников.
Ночью приехал какой-то полковник. Приказал ни в коем случае огонь не открывать и обещал, что если что-то начнется, поддержки не будет.
Что-то не заставило себя долго ждать — и вскоре началось.
Полковник честно сдержал обещание: никакой поддержки с тыла не поступило.
— Трудно воевать без поддержки, но мы попробуем, — спокойно сказал командир.
По его приказу отряд открыл ответный огонь и, вопреки всему, снова удержал позицию. Когда все утихло, ночью снова приехал полковник. Он был в ярости.
— Вы что тут творите?! Я же приказал огонь не открывать! Мы там мирный договор готовим, уже дорожную карту со всеми перекрестками проработали, а вы тут провокации устраиваете! Из-за какой-то ненужной горы, где по десять месяцев в году снег лежит, наш мирный переговорный процесс хотите сорвать?! Не добровольцы вы, а бездельники! Вам просто пострелять охота было! Собрались здесь ради своего кайфа!
* * *
— Папа, я тебя обожаю! — вдруг резко спросонок сказал младший сын. И так же резко снова уснул на коленке Роба.
Лекция жены прервалась. Она посмотрела на часы, и со словами: «Ладно, поздно уже, завтра у меня тяжелый день», снова ушла в телефон.
Роб мягко обнял своих спящих детей. Аккуратно протер слюнки младшего, поправил сложившееся и покрасневшее ухо старшего.
«Трудно, но мы попробуем», — подумал Роб и, сделав чуть громче Камеди Клаб, мирно уснул сидя на диване.
